Когда частная выгода вступает в конфликт с выживанием страны, у государства остаётся один инструмент — мобилизационная экономика.
Автор текста — наш постоянный автор Илья Александрович Игин — анализирует нашу постсоветскую действительность и приходит к выводу: либеральный сценарий для России исчерпан.
Вы знаете, есть такое устойчивое выражение: "пушки вместо масла". Оборона страны, конечно, важнейший приоритет, но, решая стратегические задачи в этой сфере, мы не должны повторять ошибок прошлого, не должны разрушать собственную экономику.
Владимир Владимирович Путин — президент РФ
Мы живем в эпоху онтологической катастрофы, масштабы которой до сих пор отказывается осознавать наша рефлексирующая интеллигенция. Тридцать с лишним лет — срок, достаточный для взросления поколений, не заставших ту страну, но срок ничтожный для заживления тектонических разломов в народной душе. Канул в лету Советский Союз, и вместе с его политической картой исчезли ориентиры человеческого бытия для миллионов. Сегодня об этом не принято вспоминать в высоких кабинетах, где говорят исключительно языком макроэкономических индексов и ВВП. Но именно здесь скрыта главная трагедия нашей эпохи.
Бывшему советскому народу объявили курс на перекодировку. От нас потребовали стать «новыми людьми», вылепленными по западному образцу: прагматичными, циничными, одинокими в своём потребительском счастье. Но те, кто жил в СССР: их отцы и деды были вскормлены и взращены в иных координатах. Их формировали высокие идеалы братства и взаимопомощи, служения общественному благу. В том старом мире существовала неразрывная связь: государство заботилось о каждом, а каждый вносил свою лепту в созидание и укрепление сильной державы. И это делалось не ради материальных благ, не ради должности, а ради общей идеи, ради того самого чувства всеобщей взаимной поддержки, которое сегодня назвали бы токсичным коллективизмом.
В 1991 году рухнула страна, а вместе с ней ушла в небытие идея всеобщего единства. Разлом прошел по всему укладу жизни, разделив сплоченные народы и отделив человека от человека. На смену коллективизму пришел оголтелый индивидуализм. Наши западные кураторы, инструкторы всех мастей, явились к нам, чтобы руководить процессом обучения «правильной» жизни. Процесс пошел по всем фронтам.
Экономика 1990-х стала кладбищем русской цивилизации. Стратегические заводы, создававшие мощь державы, то, что защищалось ценой десятков миллионов жизней в Великой Отечественной войне от тех же самых западных захватчиков, теперь раздавалось за потёртые доллары любому заезжему иностранному гастролеру. Народное добро уходило в частные руки с молотка. Проблема приватизации крылась даже не в чудовищной несправедливости оценок. Проблема была в неспособности новых хозяев к созиданию. За исключением некоторого меньшинства, эти частники, эти временщики, не были в состоянии сохранить предприятие, сохранить производство и рабочие места в тех условиях. Они не умели и не хотели управлять предприятиями, они умели управлять денежными потоками. Поэтому заводы останавливались, цеха пустели. Индустриальные гиганты превращались в груды металлолома, который уходил на переплавку за границу, или в пустующие здания, сдаваемые в аренду под склады и офисы.
Банковские вклады советских граждан обнулились и превратились в ничто. Страна прошла через деиндустриализацию, через уничтожение основного сектора экономики. Олигархи, эти новые феодалы, практически правили страной, деля остатки былого величия. На наших глазах рушилось все то, что создавалось трудом предков. И оплачивали этот пир чуждые нам ценности: пачки долларов, не обеспеченных ничем, кроме силы единственного мирового гегемона.
А потом, в 2000-е, начался долгий, мучительный и кропотливый процесс восстановления. Это было время собирания камней. Время, когда государство начало возвращать себе функцию субъекта истории. Экономику вытягивали из ямы, латали дыры, создавали новые механизмы. Этот процесс был необходим, он дал нам передышку, позволил накопить силы.
Сегодня, оглядываясь назад, и глядя в будущее, мы должны сказать себе: той модели восстановления, той либеральной инерции, которая ещё теплилась в нулевые, пришел конец.
Хватит. Пора закручивать гайки.
Разговоры о мобилизационной экономике сегодня звучат часто. Но всякий раз за этим встают картинки из советского прошлого: пустые прилавки, талоны на масло, очереди, замерзающие в утреннем морозе.
Это понятный, но обманчивый образ. На самом деле разговор идёт о другом. О вещах, которые лежат в основании любого государства, решившего остаться в истории.
Мобилизационная экономика — это модель, при которой государство снимает белые перчатки и перестает изображать либерального джентльмена. Оно берет на себя функцию главного распорядителя ресурсов. Оно определяет приоритеты. Оно говорит: вот это — критически важно. Остальное подождет.
У нас выстроена вертикаль власти. Но вертикаль в экономике сегодня — конструкция декоративная. Сверху спускаются благие пожелания. Снизу их встречают частные интересы. Владелец актива смотрит на свои заводы не стратегически, а экономически. Для него эти активы — это источник доходов и обязательной прибыли. Его логика понятна. Его логика рыночная. Но рыночная логика в моменте исторического выбора работает против страны.
Мобилизационная модель предполагает другую парадигму. Государство получает право вмешиваться там, где рынок даёт сбой. Там, где остановка завода означает не банкротство конкретного акционера, а коллапс целой государственной отрасли. Там, где частное решение бьёт по общественному телу. Если несущая стена дома начинает шататься, никто не спрашивает, удобно ли ей шататься. Её укрепляют.
Слово «Госплан» сегодня произносят шепотом. Слишком много советского груза в этом слове. Но суть планирования к грузу отношения не имеет. Суть в необходимом нашему государству планировании на десятилетия вперед.
Рыночная экономика мыслит кварталами. Отчетный период. Бонусы. Дивиденды. И каждое предприятие мыслит интересами повышения собственной рентабельности. При мобилизационной экономике каждое предприятие встроено в систему созидания общих стратегических задач. Мобилизационная экономика мыслит поколениями.
— Что нам потребуется через десять лет? Через двадцать?
— Где мы будем брать станки и оборудование, если завтра границы закроются навсегда?
— Кто будет производить микрочипы для оборонки?
— Кто обеспечит страну лекарствами, когда логистические цепочки рассыплются?
Ответы на эти вопросы рынок давать не обязан. Рынок занят другим. Государство обязано. И оно должно ответить.
… Долгие годы нам внушали мысль о том, что главное в экономике — деньги. Деньги всесильны. Деньги купят все. Предприятие можно закрыть, оборудование распродать или распилить, людей уволить, а потом купить готовую продукцию за границей. Эта схема работала ровно до того момента, пока за границей хотели продавать.
Сегодня мы возвращаемся к прозе:
— экономика — это станки, которые производят изделия;
— электростанции, дающие ток;
— поля, взращивающие хлеб;
— инженеры, передающие опыт молодым.
Все остальное — надстройка.
«Невидимая рука рынка» красиво описана в учебниках. В реальности эта рука в критический момент сжимается в кулак и бьёт под дых. Капитал бежит туда, где безопасно. Производства закрываются там, где невыгодно. Люди остаются один на один с пустыми цехами и обесценившимися сбережениями.
Что получает государство?!
Государство получает суверенитет. Настоящий, а не декоративный. Способность проводить политику, не оглядываясь на биржевые индексы и мнение зарубежных партнёров. Возможность строить долгосрочные планы и реализовывать их, даже если текущая конъюнктура складывается против.
Государство перестает быть заложником частных решений. Оно обретает волю.
Что получает народ?!
Народ получает работающие заводы и фабрики. Это значит зарплату. Это значит занятость. Это значит, что дети видят родителей не лежащими на диване в депрессии, а уходящими на смену и возвращающимися с чувством сделанного дела.
Народ получает предсказуемые цены. Не потому, что рынок вдруг стал добрым, а потому, что государство может регулировать рынок. Может сбивать ажиотажный спрос. Может не допускать спекуляций на товарах первой необходимости.
И главное — народ получает ощущение собственной нужности. Что огромный государственный механизм работает в том числе и для него. Что его труд, его налоги, его терпение имеют смысл и конвертируются в общую безопасность и общее будущее.
Можно долго объяснять, чем мобилизационная экономика не является:
— не является тотальным дефицитом;
— не является возвращением в казарму;
— не является запретом на частную инициативу.
Но важнее сказать о том, чем она является:
— она является способом выживания в условиях, когда внешняя среда враждебна;
— обнаруживается инструментом концентрации ресурсов для рывка;
— возникает признанием простого факта: есть ситуации, в которых общее важнее частного. И если это понимание утеряно, его приходится восстанавливать хирургическим путём.
N.B. Гайки закручивают не для того, чтобы задавить. Гайки закручивают, чтобы механизм работал без сбоев. Чтобы поезд шел по расписанию. Чтобы заводы дымили. Чтобы люди спали спокойно, зная: завтрашний день наступит. И встретят они его не с пустыми руками.
P.S. Дым над заводом — это дыхание страны, ставшее видимым. Чтобы оно было ровным, вся система должна быть стянута в едином ритме, без люфтов и шатаний.
Илья Александрович Игин — член Российского союза писателей.